...
Zhaina - Нахская библиотека Добавить в ИзбранноеВ закладки Написать редакцииНаписать RSS лентаRSS
логин: пароль:
Регистрация! Забыли пароль?
Библиотека

Поиск
Опрос

Язык
История
Культура
Литература
Родина
Народ


Рассылка

Главная страница » Литература » «Зелимхан»
«Зелимхан» Дзахо Гатуев
ЗЕЛИМХАН


Зелимхан был горец как горец, со всеми черта­ми настоящего горца, настоящего мужчины. Родина его.— Харачой. В дупле российского империализма родился Зелимхан. Первые впечатления детства у Зе­лимхана те же, что у каждого чеченца: Шамиль, вре­мя шариата. И горы. Дегалар Чермой-лам. Гиз-гин-лам.
Родословная Зелимхана несложна, если начать ее с Бехо.
Бехо родил двух сыновей. Сыновья родили пяте­рых. И четырех девушек: Хайкяху, Эзыху, Дзеди и Зазубику. И во всем селении Бехо единственный был седобородым, таким, как века, что выпирают неотесан­ными плитами на харачоевском кладбище.
У харачоевцев овцы, у харачоевцев шерсть, сыр, масло. Недавно еще харачоевцы сами ткали себе сук­но, сами отливали пули для длинностволых кремневых ружей — крымских, с которыми ходили в ичкерийские леса на зверя и за ичкерийские леса на людей. Недав­но еще дагестанские кузнецы переваливали из Ботлиха с грузом топоров, серпов, кос и обменивали его на харачоевскую кукурузу. Иногда привозили харачоевским невестам яркие персидские ткани.
Товар оборачивался из ущелья в ущелье, переваливая высокие кряжи гор, перебрасывай жердяные мостики через бурные реки.
Но когда на полки Веденских лавок в семи вер­стах, в крепости, легли тяжелые штуки русского сук­на, русского ситца, разрисованного, как персидский шелк, а на гвоздях повисли схваченные проволокой подковы, косы, серпы, которые дешевле и крепче тех, что привозили вьюком хриплые дагестанцы, тогда харачоевцы оказались втянутыми в сферу мирового хо­зяйства. Легче нарубить в лесу тяжелые плахи дров, продать их и купить сукно в городской лавке, чем са­мим снимать с овец шерсть и перерабатывать ее в чер­кески. Легче продать шерсть и купить ситец, подковы, гвозди.
Так маленький Харачой, затерявшийся в глубине ущелий, втягивался в мировое хозяйство. Может быть, это втягивание прошло бы незаметно и безболезненно. Может быть, Харачой приобщился бы к культуре че­рез свой естественный рост.
Но эволюция происходит во времени. А Харачой шел в культуру через крепостные ворота Ведено.
Харачой был гололоб, был он азиат, был покорен­ный. Соединив в себе эти три качества, он выпускался в крепостные ворота не только мимо часовых, но и сквозь стройную систему оскорблений и унижений, при­думанную царскими сатрапами. Мало того, чем он уже был в глазах носителей всяческих погон. Его за­ставляли в воротах снимать кинжал, понукали непо­нятливого ядреным матом, прикладами, не считаясь ни с возрастом, ни с полом. Часто начальнику каза­лись подозрительными женщины. Тогда он обыскивал их, т. е. лапал, лапал тех, кто всем строем жизни был убежден, что всякое прикосновение чужого мужчи­ны — оскорбление, если не позор.
За прилавками магазинов сидели уверенные в твердости крепостных стен и солдатских штыков куп­цы. Тоже чужие. В харачоевцах купцов раздражало все: подвох, желание дешевле купить, неумение гово­рить по-русски.
Если бы можно, харачоевцы, чтобы не видеть и не слышать, вовсе не ходили бы в крепость. Но законы капиталистического развития были сильнее харачоевцев, мусульманства, гор. Всего того, что окружало ха­рачоевцев, к чему харачоевцы привыкли.
И замыкаясь, ища спасения в кругу тех понятий и представлений, в которых их застало время Шамиля, время шариата, они новый мир врагов, ворвавшийся в лесистые ущелья, терпели только как новую, суро­вую необходимость.
Харачой знал, что всякое зло, всякое насилие име­ют предел, установленный адатом и шариатом, что адат и шариат — это дело и слово правды и справед­ливости в тех формах, которые установил родовой строй. А царизм принес свои формы, которые были как раз противоположны харачоевским.
В имущественных отношениях харачоевцы счита­ли, что око идет за око, зуб за зуб. Имущественны­ми отношениями определялись общественные. Человек равен определенной рабочей силе. Как рабочая сила расценивается в случаях покушения на его жизнь, на часть его тела. И наоборот: имущественный ущерб мо­жет быть возмещен соответствующим ущербом телу виновника. Такая экономика пронизывала весь харачоевский строй.
Царскому чиновнику задумалось изменить харачоевские понятия и представления. И он выделил из среды харачоевцев группу собственников, «лучших людей», для заполнения ими первичных администра­тивных должностей-старшин и милиционеров. Группа была выделена врагом. Выделившись, она оказалась во вражеском стане. И вне внутриродовых харачоевских отношений. Основное ядро харачоевцев, ос­тававшееся первобытным, замкнулось в еще более тесных рамках рода. И в религиозном сектантстве, обеспечивающем незыблемость харачоевских основ. По инстинкту самосохранения. Столкнулись два мира. Все, что делал царизм, что, по мысли его, было спра­ведливо, противоречило харачоевским представлени­ям о справедливости.
Отобрание земли в пользу казаков и собственни­ков, выросших из измены народному делу борьбы. На­силия и оскорбления. Таскания за бороду почетных носителей фамильного авторитета. Насмешки по по­воду магометовых способов проявления религиозных чувств. По поводу происхождения. Женского костю­ма с его шальварами до самых пят... Разве мало было поводов для насмешек? Были они у чиновника систе­мой, а наивный харачоевец к нему же шел искать за­щиты. От обид. И не находил.
Тогда Харачой решил своими силами восстанавли­вать справедливость. Свою справедливость. По отно­шению к себе, по крайней мере.

Зелимхан работал на поле. Пас отцовские стада. Ходил в крепость. Был период, когда Зелимхан даже зачастил в крепость. Стал привычным для обитателей ее чеченцем, скоро узнанным и по имени.
Как чеченец Зелимхан не мог жить в крепостной слободе. Правом владеть недвижимостью в стенах крепости пользовались только офицерские чины. Че­ченские офицерские чины. А из русских все, кто хотел. И мог. Зелимхан не мог не только потому, что был че­ченцем.
И каждый день Зелимхан отсчитывал версты в крепость, которая старалась жить по европейскому образцу. Карты. Клуб. Ресторан. В нем оркестр. Пья­ные офицеры. Проституирующие жены. Чеченцы, вы­бившиеся на мутную поверхность новой жизни, стара­лась не отставать от европейских образцов. От евро­пейского темпа.
Другие, равные Зелимхану, испытывали равную с ним судьбу обид и угнетений.
И вот Зелимхан ушел. Скрылся из глаз обитаю­щих в крепости. На месяц. На два. На три. Он по­явился вновь, чтобы встретить однажды на дороге из крепости в Грозный Веденского купца Носова.
— Стой!
Носов остановился. Давно не видел старого знако­мого Зелимхана. А Зелимхан:
— Давай деньги!
— Кунак! Зелимхан! Ты меня? Перестань. Нехо­рошо так с кунаками делать.
Носов бил наверняка: знал слабое место чеченца.
— Давай деньги. Мне трехлинейную винтовку на­до. Мне деньги надо.
— Э, кунак, хороший кунак. Неужели своего зна­комого убивать будешь? Нехорошо, кунак. Воллай лазун, биллай лазун, (Воллай лазун, биллай лазун — искаженные слова мусуль­манской клятвы на арабском языке: «Валлахи азим, биллахи азим». (Все примечания—от редакции) нехорошо.
Носов знал не только чеченцев. И по-чеченски знал.
— Деньги надо, больше ничего не надо.
Одноглазая берданка смотрела темным оком, опре­деленно угрожая. Носов отличил эту встречу от при­вычных крепостных.
— Хорошо. Вот у меня шестьдесят рублей. Я от­дам тебе их, Зелимхан. Я дал бы тебе больше, но у меня нет. Клянусь своим богом — нет. Возьми их. По­клянись только, что ты не убьешь ни меня, ни сына.
— Воллай лазун, биллай лазун, не убью! — по­клялся Зелимхан.— Воллай лазун, биллай Лазун, убью, если ты расскажешь в крепости, что я ограбил тебя.
Купец пообещал не рассказывать.
— Теперь давай!
Но купец Носов — хитрый купец. Во внутреннем кармане у него настоящие деньги. Большие. Запасен­ные на покупку городских товаров. Что если Зелим­хан, подойдя за шестьюдесятью, доберется и до насто­ящих рублей?
— Только уговор. Маленький уговор, Зелимхан. Я правду говорю: я боюсь, что ты все же убьешь меня или сына. Дай мне проехать вперед, а ты иди следом. Я буду бросать бумажки, а ты собирай их.
Грабитель и потерпевший сдержали слово. Носов отсчитал Зелимхану 60 рублей, и никому в слободе не рассказал о Зелимхановом явлении.
Опять не приходил Зелимхан в крепость.
Едва ли он посвятил это время посту и молитве. И одиночному философствованию на диком утесе. И теперь и впоследствии, когда вырос,— всегда Зелимхан был настроен практически. Скорее всего, он ходил по кривым улицам Харачоя, Дышни-Ведено, Ца-Ве-дено. Ходил, прислушивался. Еще больше убеждался в необходимости борьбы, во что бы то ни стало, зла, во что бы то ни стало. Для врагов зла.
Почему чеченец уходит в борьбу? Есть песня. В ней чеченский вечер. В ней чеченец, приютившийся на ночь под одеялом. Всякий разумный в таком положе­нии уснуть должен. Но чеченец нет. Он не разумный, он младенческий. Ему вольность мерещится и рядом с вольностью тюрьма и железная жалость часовых.
— О мое сердце,— поет чеченец,— к чему зовешь меня! Ты же знаешь...
Вольность и тюрьма. Тюрьма и вольность. Два призрака на одном пути. И все же поднимается чече­нец, чтобы ускакать на коне во мраке ночи, чтобы стать абреком.
Схожее с этим Зелимхан уже пережил. Теперь он ходил, чтобы искать себе друзей, чтобы искать това­рищей. Хороший абрек, абрек настоящий, должен иметь много настоящих друзей. В каждом ауле, в каждом хуторе. Абрек, который хочет быть большим абреком, должен иметь друзей не только в Чечне. В Дагестане. В Ингушетии. В Осетии. И еще — он дол­жен знать дороги. Тропы людские, звериные тропы. Пещеры, лужайки, родники. Приметы погоды. И горы, вершины которых вместо звезд. В селах он должен знать не так кривые улочки и переулочки, как задние дворы. С их сапетками, в которых кукуруза. С их са­дами, плетнями, конюшнями, амбарами.
Абрек, настоящий абрек, кроме того, что знают обыкновенные люди, должен знать и то, что обыкно­венных людей не интересует вовсе.
И еще — он должен первым взглядом отличать друга от врага. Ах, как много должен знать абрек, на­стоящий абрек, харачоевский! Зелимхан — абрек. И Зелимхан знал.
А в Ведено продолжалось старое. Заброшенные во­лею судьбы, в виде занумерованного приказа, в глу­бину Чечни люди добросовестно выполняли получае­мые инструкции, распоряжения, указания — канцелярскую премудрость царского Петербурга. Инженер­ная дистанция блюла «царское» шоссе, проведенное в свое время для какого-то из самодержцев, вздумав­шего посетить покоренные земли. Лесничий блюл леса. Судебный следователь — закон. Начальник округа, вкупе с участковым — порядок. Блюли от един­ственных прирожденных правонарушителей — чечен­цев. Блюли от и не для чеченцев. Даже дорога, про­веденная для блага царя и населения, оказалась в трудных высокогорных местах непригодной для прак­тических нужд горцев. Она тянется там, вдали от на­селенных пунктов, и горцы как путями сообщения по-прежнему пользуются старыми дедовскими тро­пами.
Свободное от выполнения циркуляров время на­чальство, ограниченное кругозором ближайших хреб­тов, проводило за картами в офицерском собрании или все в том же ресторане, который, слава богу, делал хорошие дела.
Иногда выезжали за ворота крепости. На прогул­ки, на пикники. Наслаждаться живописными видами. Что, что, а живописность российский интеллигент всег­да любил. Любил располагаться на лужайке около родника. Раздувать самовар снятым в порыве непо­средственности сапогом. Вскрывать коробки с консер­вами. Единым махом выбивать пробку. Стлать на зе­леную скатерть матушки-земли скатерть полотняную. Распоясываться. И уйти, оставив на месте становища осколки бутылей. Ржавые консервные коробки.
Так приближали первобытность к современности и наоборот.
Но однажды первобытность подошла к современ­ности иначе: смуглым Зелимханом и оком трехлиней­ной винтовки, купленной на деньги купца Носова. Явствовало, что Зелимхан приобщился к современ­ности. На этот раз не один. С товарищами. Офицер­ские наганы быстро оказались добычей налетчиков. Мужчины опешили. Дамы вновь встревожились за свое целомудрие.
Наглые и грубые в крепостных стенах, культуртре­геры запросили пощады. Авансом запросили. Убедившись, что Зелимхан не хочет убивать, они, как купец Носов, даже обрадовались ему.
— Чечен кунак! Зелимхан кунак! Садись, как гость будешь.
Враги сели поделить яства. Русские, мысля затя­нуть чеченцев в крепость, чеченцы — русских в лес.
Но мало ли для чего можно отойти от компании? И лесничий отошел. Удаляясь, он постепенно прибав­лял шагу. В крепость.
Ноги абрека — чеченские ноги. Быстрее тяжелых русских. Вернули лесничего.
— Такое дело? Кунак, кунак, а сам...
— Зелимхан! Ей-богу, кунак. Настоящий кунак. Чем мы виноваты, что один из нас изменник. У вас тоже были изменники, и Шамиль убивал их. Чечен хороший человек. Чечен хорошего человека не убьет. Разве гость убьет своего хозяина? Ты сейчас гость у нас. Разве хозяин убьет своего гостя? Мы сейчас го­сти у вас. В Чечне. Разве чечен обидит женщину? С нами женщины.
Зелимхан слушал и соглашался с этой нехитрой мудростью незваных гостей. Соглашался и вспоми­нал крепость, белой язвой загноившуюся на зелени равнины.
— Идем в лес! — прекратил он поток дружбы и любви.
— Зелимхан! Хороший Зелимхан, кунак Зелим­хан!..
— Идем в лес!
Русские женщины выказали себя бесстрашнее мяг­котелых чиновников. За исключением одной. Глупой. Непонимавшей.
В глубине леса Зелимхан раздел всех. И опять строго наказал не называть в крепости его имени:
— Хуже будет.
Не стоило наказывать. Офицеры знали, что будет хуже, если раскроется тайна раздевания. Могли про­болтаться женщины. Но в крепостном быту кто пове­рил бы, что Зелимхан не тронул их.
Круговая порука спаяла уста любителям перво­бытности.
В своем письме председателю Государственной ду­мы Хомякову Зелимхан объясняет уход в абречество событиями, случившимися позже. Событиями, кото­рые, по мнению писавшего письмо, могли бы оправ­дать Зелимхана в глазах либерального русского об­щества. Чеченские старожилы рассказывают иначе. Они утверждают, что своим исчезновением из крепо­сти и явлением сначала купцу Носову, потом компа­нии веденцев Зелимхан сознательно предопределял себя абречеству.
К этому времени Зелимхан уже был женат. Семь­янином он был отменным даже в том быту, в котором он жил и действовал и который крепок святостью до­машнего очага и численностью членов семьи. Зелим­хан — второй сын Гушмазуко. Хасий — первый. Солтамурад — третий. В горском быту младший брат не может жениться раньше старшего, младшая сестра выйти замуж раньше старшей. Девичество старшей сестры обрекает на девичество часто очень длинную плеяду младших.
Женитьба Зелимхана открывала новые возмож­ности Солтамураду. Не возможности даже,— обязан­ность: жениться. И тут возникло событие, не выходя­щее из ряда обычных в родовых горских отношениях, но окончательно утвердившее Зелимхана в правиль­ности избранного им пути.
Скачать:
dzaho_zelimhan.zip [169.97 Kb]
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
1) tati (30 января 2008 11:45)
tongue

bully

angry
2) Галл Аноним (28 февраля 2008 10:23)
цхьа к1ант хилла иза валлах1и! амма ишта доьнал долу нах к1езиг бу нохчийн чохь массо а 1едална мотт хьоькхучохь бисна цара харцо лелош гушшехь!
3) Shes (10 марта 2008 02:29)
Это извените меня на каком языке smile smile smile
4) Галл Аноним (14 апреля 2008 12:51)
Shes, Shesб who the hell are you? and why do you ask so many stupid questions? Хьо нохчий велахь наха х1ун мотт буьйца кхетар вара хьо амма схьахетарехь хьо цхьа яйна т1аьхье ю!!! На каком языке с тобой говорить коль ни "т1ит1" не понимаешь?
5) kameta (6 августа 2009 00:44)
stoit chitat????
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
© 2005—2015 Нахская библиотека