Zhaina - Нахская библиотека Добавить в ИзбранноеВ закладки Написать редакцииНаписать RSS лентаRSS
логин: пароль:
Регистрация! Забыли пароль?
Библиотека

Поиск
Опрос

Язык
История
Культура
Литература
Родина
Народ


Рассылка

» Литература » Десять месяцев в плену у чеченцев
Десять месяцев в плену у чеченцев C. Беляев
IV

... Давно мне хотелось побывать в горах и взглянуть на места; но как было пробраться туда? Я часто упрашивал Абазата отпустить меня туда работать. Боясь моего побега, он не соглашался. Играли мы в шашки – подходит Високай и отзывает его в сторону: Абазат, бледный, дрожа и со слезами говорит мне: "Сударь! Ты хотел в горы, вот, иди теперь с Високаем, если хочеш". Я смотрел на него подозрительно, не доверяя его тестю, который давно манил меня к себе, Абазат знал мои чувства, понял и теперешний мой взгляд, и больше бледнея, сказал: иНе думай, Сударь, чтобы я тебя продал; если не хочешь — не ходи, я отдаю на твою волю; если пойдешь, бери что хочешь, что тебе надо: сукна на чую, шаровары, шапку ли, полушубок ли, тканья ли — все это будет твое, будь уверен. А не понравится тебе жить там долго, устанешь от работы, приходи тотчас же сам назад сюда."

У меня навернулись слезы; я готовился идти.

Сбираться было нечего: пока Абазат привязывал к коснику косу, я дабежал в саклю проститься с хозяйкой, сбегал и в другие две, простился со всеми. Ребятишки просили меня скорее возвратиться; пожал я руку своему Абазату и отправился в путь, неся с собой Непонятную тоску, что я уже расстаюсь с ними совсем, расстаюсь, следовательно, и с надеждой быть на своей стороне. Было грустно.

Чтобы надеяться на возврат, надо привыкнуть к обычаям жильцов, войти в доверие к ним, уметь пользоваться свободой и ознакомиться с местностью — а в горах приобрести все это нельзя.

Долго шли мы. Проходя аул Галэ, где старик живет зимой, набрали на огороде его огурцов вместо воды, закусили, напились и стали подниматься в гору.

Местность аула Галэ прекрасна. Здесь, мне казалось, не худо построить крепость. Аул лежит от Гильдигана в трех верстах, на восток В Чечне, однако же, есть два удобнейших места для постройки укреплений. Это — в Артуре и в этом Галэ, находящемся в семи верстах от него, идя от Грозной, через Артур к Куринскому укреплению (Ойсунгур). В обоих аулах хорошие реки: вода не может быть Отведена горцами, или испорчена, как они это нередко делают, — не испортят потому, что эти реки проходят многими аулами. Главное: через эти аулы дорога в горы; а в Чечне, как я слышал, только и есть два эти прохода, соединяющиеся в самих горах в один. Крепости эти должны быть сильны; тогда отобьется почти вся долина, где множество аулов. Доставлять же в них провиант можно через Старый-Юрт (Даулет-Гирей), реки Сунжу, Аргунь и Холхолай. Весной и зимой Сунжа имеет броды. Можно даже построить через Сунжу и Аргунь мосты; Холхолай незначительна; а чтобы обезопасить мосты и проход, —~ построить также укрепление на Аргуне.

В окрестностях этих мест премножество лугов и лесов, необходимых для укреплений. Все аулы, находящиеся по этому направлению, невольно должны покоряться, но не без урона обошлось бы построение крепости в Галэ, но пункт этот во всех отношениях немаловажный.

Чтобы занять это место, сильный отряд должен собраться в Гильдигане, где место открытое; отряд может стоять без опасности; есть ручьи; на время можно вырыть колодцы, грунт удобен. От Старого-Юрта, откуда ход удобнее, этот аул Галэ, мне кажется, в перстах в двадцати не более; от укрепления Куринского — верстах в десяти, но отсюда проход будет затруднителен, по гористому и лесистому место положению.

Провиант сначала можно запасти в укреплении Горячеводском, что при Старом-Юрте.

На Аргуне построение будет совершенно легкое: место чистое. Не могу утверждать, хорошо ли это все, как я сказал, но как думаю и что могу видеть, — считаю обязанным открыть.

Земляные укрепления кавказские не требуют больших издержек; орудия Же можно вывести во вновь построенные из укреплений давних, близких к линии.

Верст семь все вверх шли мы дремучим лесом, отдыхали мало, отставал; Високай родился в горах и был неутомим: часто, уйдя вперед, он поджидал меня. Мы утоляли жажду огурцами; а виноград, висевший по обе стороны тропинки, как бы сам падал к нам. Наконец мм поднялись на самый хребет; было часов пять пополудни; перед нами развернулась картина чрезвычайная. Старик, дойдя до гребня, спускавшегося ужаснейшею скалой» остановился, подперся и ждал меня. "Посмотри, каково!" — говорил он мне, показывая на разбросанные там и сям аулы, индя в тумане, а где и ярко освещенные закатывающимся за горы солнцем. Я вспомнил времена прадедовские и любовался молча. "Ну, что? Зайдут сюда русские?.. Можно провести сюда вокку-топ (большое ружье-пушка )?" "Да, нельзя", — отвечал я, любуясь картиной.

Мы начали спускаться далеко вниз; иногда разбегались, едва удерживаясь где у векового чинара. Кизил, груша, яблоки! орехи и виноград, все было под ногами.

Мы были невдалеке от рокового места, и хотя прошло уже слишком три месяца после битвы, запах трупов был несносен и при малом ветре. То спускалися, то поднимались мы беспрестанно. Все тихо и глухо было везде; во всем была какая-то таинственность Я считал себя счастливцем. Наконец послышался лай собак, рогом гиканье пастухов. Оборонись, прошли мы собак, наконец завеяло чем-то новым! Нам встречались уже ишаки с вьюками (в горах все возят на ослятах): босой вожатый гикает на своего мула, в лесу разносится весть патриархальных времен!.. Солнце садится все ниже, а в горах была уже ночь. Мы спускались все вниз, послышался и горный поток; подходили близко, луна уже светилэ; показались скалы, доступные лишь птицам. В этих громадных берегах вился ручеек, где мы омыли ноги. Когда поднялись опять наверх, везде было глухо; луна освещала перекаты горы, но все еще было далеко и высоко. Вдруг пришли к обрезу —- послышался аульный шорох; сердце находило себе отдых, все звало на покой; мычание скота напоминало какую-то беззаботность, жизнь безопасную, как бы тут вовсе никогда не знали брани. И в самом деле никогда нога русского еще не была там. Аул был Гюни, жители чеченцы или нохчи, до особого названия — поной. Месяц светил; из-за деревьев белелись глиняные сакли. Старик остановился и вскрикнул: отворилась дверь и осветилось огнем мирного камина лицо прелестной девушки. Это была Хазыра.

Новая, незнакомая для меня жизнь как бы переселила меня в рай, доволен был приключением. Дом их показался мне дворцом, и я тихо, вежливо попросил воды обмыть наперед ноги. (В дремучих лесах, куда не проникает солнце, грязь лежит почти все лето, а мы были босые, как и все путешественники). Обмыв ноги, я вошел в приемную саклю, где уже сидел Високай; тихо отдал я селям, хозяин учтиво встал, и, подавая мне подушку, просил садиться. Красотка и хозяйка были в другой половине дома.

Хазыра была дочь родного брата Аккирея. Этимологически иначе не могу разобрать это имя, только знаю, что хазы вообще значит прекрасный; говорят: хазы-кант-у — красавец; хазы-юа — красавица. Аккирей велел принести сала и мы вымазали свои ноги. Посидели, поговорили, подали ужин; поели, ополоснули рты водой, как водится, старики выкурили по трубке, ополоснули рты опять и начали вечерние молитвы. Между тем хозяйка готовилась стлать постели...

... На другой день, исполняя очередную недельную, Аккирей ушел пасти овец. Без него я кончил в два дня еще другой пай; в другие два, как шел дождь, от скуки я ходил за грушей и приносил меры по три, думая, что придется жить у них — груша пригодится. Высушив, они мелют ее в жерновах, и, разведя в воде, заедают жирное. Потом день сгребал сено, скошенное с Аккиреем. В горах, где солнце освещает мало и закатывается рано, трава как не скоро поспевает, так не скоро и сохнет. День еще косил, и хозяйка, скупая женщина, видя молчаливость, не приносила мне и завтракать; когда я пришел обедать, она угостила меня одним огурцом, с небольшим куском хлеба, и после говорила другим, когда -ш хвалили мою ревность к работе: "Он нерихотлив!" Желая угодить мужу, или слишком заботясь о хозяйстве, чтобы ловить удобные дни, она выслала меня на работу даже в недельный день, пятницу (перескан), когда они сами ничего не делают. Но лишь только я вышел и начал косить, услышал крик: "Сударь! Ступай домой: сегодня работать грех! Стыдно Ине, что она послала тебя. Не бойся, иди — знай: Аккирей не скажет ничего." Это была родная сестра Хазыры. Я послушался и оставил работу. Ина, когда я пришел, сконфузилась.

По вечерам беседовал со мной солдат. Не мог он нахвалиться своим аулом, говоря, что лучше его нет, что Дарги, хотя и резиденция, нисколько не лучше. В самом деле, сколько мог заметить я сам, весь аул Гюни составлял какую-то, родственную общину. Всюду какая-то тишина и согласие. Солдат сказывал, будто бы все жители между собой родные; а во всем ауле домов до ста.

Прожив в Гюнях девять дней, я только работал Аккирею, и видя, что шапка мне не шилась, не хотел больше жить здесь. К тому же редко видел Хазыру. Вечером как-то раз сидели мы только вдвоем: сидя у огня, украдкой поглядывал я на нее: она сучила шелк. Молчали мы долго, но первая заговорила она: "Что, Сударь, нравится ли тебе наш аул? Лучше Гильдигана или нет?" Я похвалил и опять настала тишина. В девятый день вечером приехал к нам сын Високая и с ним пришла сестра Аккирея. Она гостила у своей сестры, жены Високая. Я спрашивал, не продан ли я, что живу и работаю только одному, и узнав, что нет, говорил: "Хлеб есть у меня и дома. Но я готов остаться с тем, чтоб была какая-нибудь польза моему хозяину, как человеку бедному." Но приезжий старался уговорить меня остаться, представляя, что жить мне все равно, где бы то ни было, а пища тут лучше. Переводчиком многих объяснений с моей стороны был солдат. Утром, приезжий, садясь уже на лошадь неожиданно сказал мне: "Ну, пойдем". Надобно было быть твердым в словах. Извиняя их коварству, я не спросил и шапки, не взял на дорогу ни куска, не закусив ничего, поднял косу на плечо и пошел вслед за верховым. Нехотя я должен был поспевать за ним и не сказал во всю дорогу с ним ни слова…

---

... Я пришел домой к вечеру. Все мой хозяева встретили меня с радостью: Ака заметил мою худобу, Абазат краснел и благодарил за мою гордость. Високай был обвинен На другой день посетила меня лихорадка (хорши, у линейных казаков корча или корчея). Цацу, по приказанию Абазата, сварила ежевичного листу; меня посадили над паром, покрыв на поставленные возле три жердочки одеялом и заставляли мешать траву в котле. Потом положили меня на постель, укутав как можно больше; так я потел всю ночь.

Хотя пот — лучшее лекарство в такой болезни, однако мне вовсе не помогло это средство; через день я свалился по-прежнему. Абазат, относя болезнь мою к тоске, советовался с женой женить меня; подняв одеяло, я смеялся и стал расспрашивать Цацу о Хазыре. Видя мою привязанность, хозяин предложил, не хочу ли я быть проданным Аккирею, и через три дня обрадовал: "Выздоравливай, завтра пойдем в Гюни!" Я дал слово — и выздоровел: лекарем был ободренный дух.

О, влюбленность ! Ты зараза молодым людям ! Ты иногда своей горячей рукой согреваешь остывшее сердце страдальца!

Утром, как оставила меня лихорадка или, лучше сказать, имя Хазыры подняло меня, я впереди на своих-двоих, а иногда и присаживался на лошадь. Подъезжая к аулу, Абазат послал меня вперед, вызвать сестру Аккирея, как только одну из всего аула ему знакомую; сам остановился на хребте, стреножил коня и лег под бугром от ветра. Я побежал в дом Аккирея, но ни его, ни сестры не было, кроме Ины, которая тотчас накормив меня, велела звать Абазата в саклю. Стыдливость или обычай — не показываться наглым, не позволили ему исполнить просьбу хозяйки. Я тоже остался с ним. Не дождавшись, Ина вышла к нам сама, уже переодетая: но Абазат отдал ей только свое ружье, упросив взять меня как хворого, .а сам остался на своем месте да вечера, пока не пришла сестра Аккирея. Это была пожилая дева, Хороших правил. Она сходила за Абазатом: я принял его лошадь, расседлал и дал ему корма. Абазат продрог, но не должен был показывать этого. Вечером собрались все родные его жены взглянуть на нас. Незамужние остались надолго и после ужина. Все расселись по стенам, Абазат и я сидели у огня; камин ярко освещал всех. Близкая родственница Цацы, девушка довольно хорошая, сидела всех ближе к Абазату в первом месте ряда и беспрестанно поправляла дрова; я был гостем — отдыхал. Хазыра, как моложе всех из своих подруг, сидела на конце ряда, ближе к порогу — ближе ко мне. Абазат, как магометанин, не могший рассматривать всех их, сидел с упертым в огонь носом и только ласково отвечал на комплименты родных своей жены. Зная его сердце, я иногда потихоньку подталкивал его взглянуть на Хазыру: с минуту он сидел в прежнем положении, потом искусно отвертывался от камина и украдкой взглядывал на красавицу, и в подтверждение моего
за ней мнения крепко пожимал мне руку или ногу.

Так беседовали они до полуночи, я начинал думать, но не смел сказать о том, как был уже продан, следовательно, принадлежал Аккирею Он не входил к нам весь вечер, но видя, что беседа длится, велел дать мне отдых: тотчас все расступились — и была поставлена постель. Не один уже сон видел я, как разошлись все.

Когда я встал, Абазат давно уже сидел у камина, Вдвоем мы позавтракали и беседовали; я благодарил его, что оставляет меня у Аккирея и спрашивал, могу ли я жениться. "Трудно, Сударь: о тебе все-таки будут думать как о пленнике; не знаю, каков к тебе будет Аккирей; может быть, кто и пойдет". А то у нас такой обычай: если ты влюбишься и она будет согласна выйти, тогда вы оба должны бежать в какой-нибудь аул, где есть родственники или знакомые; вас, разумеется, найдут, но нельзя будет разлучить. Старайся, чтоб полюбили". Когда он снял с шеи кожаный треугольничек, вынул оттуда бумажку, сложенную тоже треугольничком, и показывал горскую тарабарщину; кружочки, арабские цифры в ряд, разные слова, которых я не мог разобрать. Этот талисман, как говорил он, писал ему приятель его, мулла Алгозур. Не сказал чье было там имя, а толковал так: "Напиши прежде имя той, которую ты любишь, потом имя ее матери и все эти знаки, и, свернув бумагу таким же образом, положи куда-нибудь, с тем, чтобы твоя возлюбленная наступила на нее нечаянно".

В этот день все мы отправились стожить сено. Хазыра с своей сестрой шла с нами-. Досадовал я на Абазата, когда он, сорвав сливовую ветвь, тодал Хазыре. "Разве нельзя было оборвать сливы, - говорил я. — Сломишь ты, другой — и обломают все дерево," — "Э! Ничего, Сударь! Тут много всего!" Разумеется, мне не ветвь дорога была, когда бы я сам готов был вырвать с корнем для нее то дерево: я боялся, чтобы впоследствии подобные ласкатели не сделали из Хазыры лисицу. Но остался доволен тем, что она приняла подарок равнодушно, как приняла бы и наша ржанушка, если б подарить ее такой веткой. Приятно было следить за ее работой: она трудилась больше всех. Невдалеке от нас работала одна женщина; видя, что мы оканчиваем :вою работу рано, просила кого-нибудь из нас помочь ей: первая пошла Хазыра, а за ней следом и я.

Вечером сидели мы втроем. Казалось, к чему было смотреть на меня пристально; но, как пожилому, Аккирею была подозрительна моя задумчивость, и на мой ответ, что я представляю себе будущую свою жизнь у него, он сделался молчаливее меня. Мы разошлись скоро.

Ночь пришла. Я спал крепко и долго не встал бы, если бы не разбудил меня Абазат. Недовольный беспокоем, я дерзко взглянул на него и встретил в нем большую перемену: бледный, он весь дрожал. "Вставай, скорее, — говорил он мне, — лошадь уже готова, ступай привяжи к седлу свою чую". Я затрепетал, что он хочет взять у меня последние лохмотья; но, привязав, услышал повеление идти с ним вместе. Я вспыхнул — и было не до расспросов, Абазат отказался от завтрака, я взял кусок; мы простились почти молча.

Дорогой уже я узнал, что вышла разладица Абазат говорил: "Сначала ты продан был за быка и двух коров с телятами, но после жена Аккирея, чтоб оставить племя от своей коровы, не согласилась отдать одного теленка из своего приданого. Ей стало жалко одного теленка: да разве ты не стоишь этого! Я — уздень — не хотел переменять своего слова". — "Напрасно! И это пригодилось бы тебе," — говорил я. — "Ну! Каттабац!"

Обдумывая, что бы это значило, я винил себя за свою задумчивость: мне казалось, что Аккирей усомнился, буду ли я жить — и употребил такую хитрость, ссылаясь на жену.

Пришедши в Гильдиган, я слег в постель на три месяца…
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
1) Ars longa vita brevis (28 февраля 2008 10:28)
Даааа, Вонюша, в те времена были настоящие русские офицеры и знали что есть честь и совесть а сейчас лишь отбросы общества для которых понятие русский офицер это ничто! Когда -то чеченец мог верить слову русского офицера а в последних русско-чеченских войнах русские показали свое животное нутро!
2) omnipresent (5 марта 2008 08:46)
одно то что Ваня хвалится своими "победами" над малочисленным и плохо вооруженным врагом уже позор! если бы у чеченцев были танки, артиллерия и самолеты я думаю еще куда бы ни шло а так на крошечной территории с 200 тыс. армейской бандой именуемой Федеральные Войска (не говоря про разные там Special Services and Brigades) воюют уже 15 лет и никак не могут сломить силы Сопротивления! Вот это позор! Чеченцы это пример мужества и чести!
3) kusok (14 марта 2008 14:04)
omnipresent, да smile я полностью согласен smile
Позор тому "товарищу" am
4) Исонн (18 июня 2009 23:24)
Несмотря на доброе отношение со стороны чеченцев,пленник планировал доложить начальству об удобном расположении крепостей,планировании наступления русских войск в глубь Чечни,добыче провианта у местного населения.Но ценность этих записок в том,что показывает быт чеченцев среди кровавых событий войны.
5) kameta (6 августа 2009 00:44)
ochen ponrvilos!!
6) Xasbulat (8 декабря 2009 03:01)
баркал за книгу, очень интересно!
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
© 2005—2015 Нахская библиотека