Zhaina - Нахская библиотека Добавить в ИзбранноеВ закладки Написать редакцииНаписать RSS лентаRSS
логин: пароль:
Регистрация! Забыли пароль?
Библиотека

Поиск
Опрос

Язык
История
Культура
Литература
Родина
Народ


Рассылка

» Литература » Десять месяцев в плену у чеченцев
Десять месяцев в плену у чеченцев C. Беляев
III

... Поутру Ака расспрашивал, кого я поминаю: не жену ли, или какую возлюбленную, и что такое "Ах, Господи! Ах, Господа!"

Дни пролетали, а новые наносили новой тоски. Часто говорили: "Самагатти, самагатти! (Не скучай!) Привыкнешь, и здесь будет хорошо."

Часто Ака уговаривал меня оставить свою веру и принять их: может быть, ему хотелось выдать за меня свою дочь. Он говорил, целуя мои руки: "Живи у меня, Сударь: может быть, я скоро умру, или убьют меня, а останутся дети — и некому будет присмотреть за ними, а тебя они любят".

Веры переменять я и не думал; принуждения же у них нет. Если пленный не хочет жить, то говорит прямо: продай меня тому-то или кому-нибудь; я не хочу у тебя жить. Удержать нельзя: всегда сковывать — не поможет: в кандалах плохой работник. Хозяин боится побега и продаст...

Еще до меня Абазат, как удалой, похитил в одном ауле лошадь и передал ее русским; хозяева лошади не хотели ничего как только воротись пропажу, а русские просили за нее пленного; розыски и переговоры продолжались, и Абазат надеялся отдать меня, потому-то я все и ждал. Но воротить лошадь не удалось: она переходила у наших из рук в руки. Абазат был посажен в яму на пять дней. Пищу носила к нему Хорха, его любимица; я, как неприлично мужчине нести женские повинности, только посещал его. Наконец он был приговорен к смерти. Мюрады конфисковали все его имение, остался один бычок; двоюродный брат Абазата, Янда, отдал быка; Високай, его тесть, отдал свою лошадь. Все это досталось истцам.

Уважая род Абазата и его собственное молодечество, жители нашего аула собрались к наибу просить виновного на поруки. Все кровли хижин покрылись любопытными провожать осужденного. Абазат шел весело, издали прощаясь со йсеми родными. Дадак, как героиня, не отстала от мужчин.

Такого чувствительного и нежного сердца, как в этой женщине с/ геройским духом, я мало встречал и между своими.

Возврата их ждали к вечеру. Вдруг голоса: " Ля иляга, иль Алла! Ля иляга, иль Алла!" подняли всех оставшихся в ауле. Все с нетерпением хотели знать решение наместника: Абазат остался у наиба в заключении.

Скоро суд кончился, и мой хозяин воротился так же веселым, как и перед приговором. Мы зажили по-прежнему.

Абазат и я, его жена Цацу и цлемящшк Абазата, сирота Даланбай, составляли наше семейство.

Роскошная природа, доброта Абазата и крепкая надежда на возврат по временам делали меня веселым гостем. Как после исповеди, нам, после тяжких трудов, если не мило все, по крайней мере ничто не тревожит нас. Видя в торцах тех же людей и смотря на их вечерние молитвы, когда человек, как бы прощаясь со светом, отдается тьме, умилительно прося осенения своему бездейственному телу, я роднился с ними. А всякое призвание Бога, в ком бы оно ни было, порождает в нас какое-то сострадание; я предавался своим мечтам и был еще доволен, что судьба так милостиво водит меня по извилистым путям, я приятно забылся!.. Тоску не иным чем считаю я, как греховным бременем на слабом теле. Бодрость духа есть благодать, ниспосылаемая нам свыше за безусловную любовь нашу к людям и надежду на вечную жизнь. Сами мы бываем причиной своего горя, и если б мы любили друг друга, не видели б суровых дней. Когда человек весел, ему все братья. Откровенно говорю я о состоянии души моей, когда мне было весело и когда тяжело. Было весело, когда надеялся, и тяжело, когда сомневался. Жизнь моя у горцев была переменчива, и тоска моя об этом была наказанием за грехи мои...

... В ауле было два солдата пленных и все мы виделись друг с другом. Часто Ака, чтоб показать народу, что мне у них жить хорошо, брал с собою к мечети, куда они по вечерам собираются беседовать, попросил быть веселей, посылали тотчас за солдатами, втроем мы разговаривали, прочие слушали. Солдаты просили меня писать письмо к своим, но я отговаривал. "Если они не захотят отдать нас, то не отвезут и письма; а, замечая нашу тоску, будут больше присматривать за нами,. Будем пока жить" — говорил я. "Какое житье с ними, собаками! Вот нашел людей-то! Тебе, верно, не хочется на свою сторону! "

Что оставалось мне говорить с такими разумными! Я отвечал: "Да, у меня не то сердце, что ваше, и нет также родных!.."

При разговорах все присутствующие обращались к нам: "Ты мужик, и ты мужик, а это князь". Ненависть была явная. Когда они приходили ко мне, я всегда, чем только мог, угощал их как хозяин: срывал на огороде огурцы, арбузы и дыни, а хозяйка приготовляла тотчас сыскиль. "Вот, видишь, как живешь та! Что же понесет тебя к своим!"

Вот как понимали они ласку моих хозяев и злобно завидовали моей жизни. Покушали и не поблагодарили даже, хозяева только улыбались, извиняя их грубости, и принимая их единственно для меня.

... В начале августа начался покос. Первый мой опыт или урок был на помочи у Яны. Все мои хозяева отправились с косами, меня же взяли безо всего. "Что же я буду делать?" — говорил я им. "Катта бац! Будешь смотреть; может быть, поучишься, да поешь хорошо: там будет много мяса." Пришли на покос, стыдно мне было взяться за косу. Народу человек тридцать, но только половина из них были с косами, и так одни сменялись с другими. Ака показал мне место под деревом, чтобы я лежал: "Яхь дац (Стыда нет!)," — говорил он. Началась работа, один говорит: "Ну, зачем же ты сюда пришел? Коси." Я взял у него косу и начал стараться; но он, выхватив ее, заревел: "Дазаля! Уаха! (Долой! Ступай сиди!)" Досадно и стыдно было мне. Спустя немного, стали завтракать, я отговорился, тогда все удивились моей стыдливости и уверились в моем неумении. Еще немного, стали, опять подкрепляться, но я опять отказался, что как не работал, то и не должно есть. "О, дики кант у!" - говорили они вслух. Сын Яны мальчик лет четырнадцати, во время отдыха других учился косить; Ака, смотря на него, говорил мне: "Неужели ты не сумеешь? Ну, как-нибудь! Потешь нас и хозяина!" Я взял косу и прошел ряд, лотом другой, и после уже не отставал от других; сменял часто и солдата, которому никто не помогал.

---

Горцы косят и справа и слева, не как наши, в одну сторону. Косы их легкие, плоские с обеих сторон, в длину не более трех четвертей; конец немного загнут; косник выгнут в средине и без ручки, как у наших. Снимая сено с рядов, тоже вороченых, как и у нас, сначала кладут маленькие копны "канча" (что можно взять вилами); потом из трех-четырех таких канчей составляют одну, и эти уже к вечеру по три складывался в копны — "литта"; а на другой или третий день, смотря по солнцу, кладут небольшие стоги — "холя", арбы в две. В подгорных аулах нд зиму в скрытых местах кладутся стоги большие, арб в десять и больше; если же нет удобных мест, то сено складывается небольшими стогами в разных местах леса. Иногда прямо из канчей кладут большие копны— "такор", которые уже по осени возят на арбах в стоп*. В арбу идет два или три таких такора...

... Собрались косить и мы, начались приготовления. Верст за десять отправились мы с Абазатом к кузнецу точить свою косу; он точил, я вертел точило. Вдруг, крик: "Ля и ляга, иль Аллах!" заставил нас бросить работу: это ехал Шамиль благодарить жителей всех аулов за Ичкерийский лес. Над ним виднелся зонтик, придерживаемый одним из его телохранителей, ехавшим верхом же с ним рядом. Это было не близко и я не мог рассмотреть всего; осенью я видел Шамиля хорошо, когда он проезжал Гильдиганом. Он ехал на серой яблочной (уважаемый цвет) лошади, передовые ехали в саженях тридцати от него, а рядом с ним наиб, позади вся свита, человек из пятидесяти» где везли секиру или алебарду на древке» как эмблему смерти за неисполнение законов. Он проехал молча и только взглянул на меня; наиб же приветствовал меня с усмешкой: "А! Иван!" Вообще горцы всех русских называют Иванами.

Шамиль — стройный мужчина, рыжий, (в то время лет сорока, но говорили, что ему сорок пять), лицом бел, длинная окладистая черная борода; лицо умное, но с каким-то равнодушием, и нет ничего, чтобы заставило разгадывать. На голове его чалма с разноцветным тюрбаном; сверх обыкновенного платья надет был черный овчинный полушубок (мужчины вообще носят полушубки черного цвета, женщины белого), покрытый шелковой материей с черными и розовыми
полосками.

Скоро мы всей фамилией начали свой покос. Тут я косил уже в запуски: но ревность к работе они удерживали и заставляли отдыхать вместе, а в день доводилось отдохнуть раз десять. Они говорили: "Нам стыдно одним сидеть и есть, мы устали, так и ты садись."

И у горцев так же, как и у нас, покос считается тяжелою работою — "страда", — говорят они; и к этому времени хозяйки припасают масло и сыр своим мужьям.
Ака и после, как старший в роде, все-таки был старшим и надо мной. Часто заботился, не голоден ли я; часто зазывал меня к себе и угощал теми огурцами, за которыми ходили я и его дочь, говоря: "Это, вот, плоды твоих и ее рук." Худу улыбалась и вмедте с отцом повторяла: "Сударь, я! Я! (Кушай! Кушай!)/ Жена Аки, Туархан, Чергес, Пулло и двухлетняя Джаиба все твердили: "Я! Я!" Старшие говорили: "Послушай, Сударь, Джаиба и та тебя просит".

Напоминая таким образом о своих ласках, Ака уговаривал меня перейти опять к себе, ссылаясь на Абазата, что у него нечего делать, и что он потому продаст кому-нибудь. Абазат, замечая это, в свою очередь говорил мне, что и у него не хуже Аки, что Ака не джигит, что он достанет себе лошадь и будет чаще в набегах, и что тогда будет у меня все платье. "Я знаю, Сударь, — говорил он, — почему ты тоскуешь: не одет? Вот, потерпи: я достану платье, и мы заживем!"

Много за меня доставалось Цаце, когда она напоминала ему, чтобы продать меня, что у них работы почти нет. Он же, надеясь на свое удальство, хотел сделать меня домоседом. Не раз шутя говорил он мне, когда уходил куда надолго, как, например, на недельный караул: "Ну, Сударь, если ты захочешь уйти, то не уходи так, а голову долой моей жене. Вот, топор в твоих руках". При такой шутке боязливо морщилась моя хозяйка и в самом деле никогда не оставалась со мной одна на ночь, а всегда призывала кого-нибудь.

---

На вое просьбы родных и знакомых моих хозяев, отпустить меня к ним на работу» Абазат отказывал всем, кроме своего тестя, просьбе которого он уступал нехотя и потому только, что тот отдал за него лошадь. Этот старик, Високай, надеясь за долг взять меня, уговаривал меня перейти к себе, обещая отдать за меня свою дочь Хорху; но с намерением! как объяснил мне Абазат, из барышей перепродать в горы, где пленные ценятся втрое дороже, чем в приторных местах, где более возможности к побегу. Я не отказывался, а ссылался на Абазата, как он хочет; между тем сам упрашивал не продавать; Абазат обещал. Раз» выпросив меня к себе, он отдал своему племяннику, без ведома Абазата; мне отказаться было нельзя и я должен был работать день новому хозяину. Тут не мог я смотреть без жалости на пленного мужика, взятого под Кизляром. Он зависел от пятерых, бывших в набеге, и потому работал каждому из них понедельно, следовательно, не имел отдыху. Оборванный, всегда в кандалах, он должен был трудиться, не смея отдохнуть без позволения своего хозяина; а это был один из пятерых злодеев. Но, несмотря ни на свою наготу, ни на старость, ни на кровь, текущую из под гаек, разогретых солнцем, Петр не унывал, или, лучше сказать, окаменел, и зло ругался на свою судьбу. Это был в то время человек, потерявший всякую надежду.

Нельзя было без сострадания смотреть, когда он, по приходу нашем домой, показывал мне то место, где он спит. Оно было под койкой хозяев, где на ночь злая хозяйка всегда застанавливала его корытом. "Вот, посмотри, — говорил он, — как я живу!.. — "Что же делать! все-таки молись!"
— "И молюсь когда, только поплачешь и вовсе голодный полезешь под кровать!.."

Хозяин этот, как довольно зажиточный, следовательно, жадный к богатству и любивший работать чужими руками, весь день просидел в тени; косу же взял на показ своим одноаульцам, что будет трудиться; наблюдал только за нами, не давая отдыха. Я, как подчиненный ему, начал говорить о том: "Ну, ты отдыхай, а Иван (как вообще презрительное имя) пусть косит." — "Нет; если я устал, то он и подавно, как старше меня вдвое". Когда я заметил ему, что я не работал так у своих хозяев, он должен был дать отдых. В обед я занял его разговорами вообще о жизни человека; пенял ему за пренебрежение Петра: он отговаривался, что он со своей стороны и готов был бы одеть его, если б он принадлежал ему одному; удивлялся, что я скоро понял их язык и говорил простосердечно: "Ну, ты мне все равно как брат, а Иван мужик, он ничего не знает, потому и обращаемся с ним так. Теперь ты садись со мной есть вместе, а Ивану Нельзя."

По приходу домой я жаловался Абазату на Високая, что он передал меня другому, Абазат отвечал: "У! Сударь; сердце мое болит (Докъ ляза), что я должен угождать этому мошеннику! Что ж делать! Он тесть мне. Да и то бы ничего, если б, на мое горе, я не зависел от него. Ты знаешь, что он заплатил за меня. Как уж я не угождаю ему! Намедни и сам ему работал; вот и тебя посылаю всегда, как ни попросит, хотя мне и совестно перед тобой, — все нипочем! Жаль, что нечем расплатиться с ним! Ему хочется взять тебя, он думает о тебе, как и о всех русских, что ты глуп; вот и маслит тебя, чтоб ты перешел к нему, а сам норовит продать подороже. Нет! Не бывать этому! Хотя я не богат, но барышничать не стану. Дай срок, Сударь; вот придет осень — я достану скот и, может быть, расплачусь с ним. Так, невольно женился я на его дочери. Я был еще мал, когда остался сиротой; дом наш был богатый, хозяйствовать было некому —и вот покойный Мики женил меня, думая, что она будет хорошая хозяйка; слухи об ней были хорошими он поверил. Вот каково сиротствовать! Если б жива была мать моя, не было бы этого: она была женщина умная. А богатые, Сударь, или которые не знают горя, любят работать чужими руками и, небось, ни с кем не поделятся! Если б ты попал к богачу, разве бы так жил, как у меня? Я делю с тобой все пополам..."

... Платье, присланное Петру его женой, в год износилось все; выкупу же трех сот рублей ассигнациями, как он был оценен, жена прислать была не в силах, а барин его не заботился. "Если выкупит меня жена, — говорил Петр, — то я буду вольный; поэтому-то барин и отступается."

На передачу присылаемого одеяния горцы честны; не знаю, каковы на деньги.
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
1) Ars longa vita brevis (28 февраля 2008 10:28)
Даааа, Вонюша, в те времена были настоящие русские офицеры и знали что есть честь и совесть а сейчас лишь отбросы общества для которых понятие русский офицер это ничто! Когда -то чеченец мог верить слову русского офицера а в последних русско-чеченских войнах русские показали свое животное нутро!
2) omnipresent (5 марта 2008 08:46)
одно то что Ваня хвалится своими "победами" над малочисленным и плохо вооруженным врагом уже позор! если бы у чеченцев были танки, артиллерия и самолеты я думаю еще куда бы ни шло а так на крошечной территории с 200 тыс. армейской бандой именуемой Федеральные Войска (не говоря про разные там Special Services and Brigades) воюют уже 15 лет и никак не могут сломить силы Сопротивления! Вот это позор! Чеченцы это пример мужества и чести!
3) kusok (14 марта 2008 14:04)
omnipresent, да smile я полностью согласен smile
Позор тому "товарищу" am
4) Исонн (18 июня 2009 23:24)
Несмотря на доброе отношение со стороны чеченцев,пленник планировал доложить начальству об удобном расположении крепостей,планировании наступления русских войск в глубь Чечни,добыче провианта у местного населения.Но ценность этих записок в том,что показывает быт чеченцев среди кровавых событий войны.
5) kameta (6 августа 2009 00:44)
ochen ponrvilos!!
6) Xasbulat (8 декабря 2009 03:01)
баркал за книгу, очень интересно!
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
© 2005—2015 Нахская библиотека