...
Zhaina - Нахская библиотека Добавить в ИзбранноеВ закладки Написать редакцииНаписать RSS лентаRSS
логин: пароль:
Регистрация! Забыли пароль?
Библиотека

Поиск
Опрос

Язык
История
Культура
Литература
Родина
Народ


Рассылка

Главная страница » Литература » Десять месяцев в плену у чеченцев
Десять месяцев в плену у чеченцев C. Беляев
II

* Печатается в сокращении.

… Назад тому пять лет ( 1843 г. — прим. изд. ) отряд наш был в большой Чечне, в Ичкерийском лесу или на хребте Кожильги, славном по битве, как для нас, так и для горцев. В стычке, при смешении шашек и штыков, с ударом моим по одному из горцев, я был сдавлен и попал в руки неприятеля.

Меня отвели тотчас назад/Пройдя несколько сажен, мой пристав, который приписывал себе надо мной права победителя .и поэтому законного владельца моей особы, уселся и посадил меня отдохнуть на срубленный чинар. Объяснив хозяину свою жажду, пошли мы к ручью и встретились со старухами из близкого аула, спешившими за добычей. Всяк торопился, кто бежал, кто скакал. Из зависти ли к моему хозяину или от нетерпения положить хотя одного у руса иной готов был впустить в меня пулю, наводя дуло, но хозяин, отстранив меня к скале и держа ружье наготове, ворчал против дерзкого; иной на скаку замахивался плетью, и одному удалось-таки ударить меня по плечу: с гиком "Э, гаур-йя!", повертываясь на седле, он ударял той же плетью своего коня.

Напившись и пройдя еще немного, мы сели с чеченцем, которого я сделался добычею: мои патроны и кремни были у меня отобраны; он спросил о деньгах, но не обыскивал, на мой ответ. Отобрав, повел меня опять на ту поляну, где было побоище, и здесь передал другому; а сам, толкуя: "брат, брат", пошел дальше. Вскоре толпа меня окружила, она несла на показ все добытое на месте сражения; чеченцы веселились и заставляли меня играть на скрипке: я попросил ножа и начал делать подставку; тогда внимательно смотрели все, повторяя часто "варда, варда". Вероятно, говорили, что я буду мастер делать арбы. (Грузинские телеги или арбы у них называются вардами). Кто бросал мне кусок сыскиля (кукурузный хлеб), но я просил беспрестанно пить — и помоложе кто, тотчас отправился с травянкой.

Прошло часа два, я все еще сидел с чеченцами около толпы. Русские штыки сверкали в глазах моих, а мой, скривленный, переходил из рук в руки. Меня позвали и подвели к носилкам, которые опустили передо мною, чтоб я осмотрел лежавшего на них раненого старика. Я сказал, что умрет нынче же к вечеру. "Ну, неси". Мороз побежал по мне, я отговорился, что без хозяина не могу; но тут же подошел и Абазат (имя чеченца, моего хозяина), повторил слово "брат", и мы, подняв носилки, стали спускаться.

Несшие беспрестанно переменялись, а мне доставалось отдыхать когда останавливались все: тогда они делили между собой свои сыски-ли (хлеб из кукурузы), ломая их на куски и бросая каждому под свернутые ноги. Другому на моём месте показалось бы пренебрежением такое швыряние — но так ловил каждый из нашего круга. Закусим, прихлебнем водицей и опять в ход. Смеркалось; мы остановились ночевать: я, как невольник, тотчас отправился за хворостом, за мной присматривали только издали.

Ружье мое и сума были переданы верховому их одноаульцу, ехавшему домой сложить добычу и запастись хлебом, чтоб опять преследовать отряд.

С восходом солнца я стоял под чинаром, неподалёку от своих: прочитал все молитвы, какие знал, обновляясь жизнию; мне не мешали. Обогрелось утро, к нам пришли жена старика и сестра его: старик был еще жив, предсказание мое не сбылось. Поплакали и понесли опять. Сестра, так же, как и я, шла, не переменяясь; старуха шла позади, молча. Я отдал молодой свой лоскут холста, подкладываемый на плечо под носилки, и она, отговариваясь, взяла его с веселой улыбкой. Наконец мы спустились совсем вниз, где приготовлена была для раненого арба: уложив больного на мягкую постель и подушки, сами мы пошли сзади. Дальше и дальше молодая развлекалась, поглядывая часто на меня сквозь слезы.

Не допросивши как зовут меня, они дали мне имя Сударь. "Быть так!" — сказал я себе, когда Абазат, при переименовании, уда рил меня по плечу. На мой спрос, хорошо ли это имя, Дадак (так звали молодую, двоюродную сестру Абазата и родную больного Мики) улыбкой подтвердила мне. С той поры все время я слыл под этим именем.

Не удалось мне слышать такого имени между ними, и сколько ни расспрашивал, говорили, что такое имя есть; мне же оно казалось почетным названием, хозяева, прежде мирные, вероятно, не раз слышали между нашими,слово сударь. Как бы то ни было, Сударь был встречен горцами как сударь.

---

Больной изнемогал, его положили на сани. Дорогой рассуждали обо мне, это было понятно, когда поглядывали на меня. Наконец один из чеченцев спросил меня, умею ли я косить, показывая на траву и махая руками; я отвечал, что учился только писать, но могу привыкнуть и к этому. Я толковал и так и сяк, говоря: день, два, три — там буду мастер на все. Все были довольны.

Скоро показался аул; горцы обратились ко мне со словами: “Гильдиган, Гильдиган!" — так звали наше селение. Когда мы пришли к саклям, начали сбегаться все родные и знакомые, начался плач, Я пошел было следом за ними, но мне показали другую саклю. У семейства, кото|юму я принадлежал, было три сакли Горцы располагаются таким образом, что сакля самого младшего брата строится между саклями среднего и старшего — последняя приходится с любой стороны, следовательно, сакля среднего брата будет справа от младшего, моего горца. Там меня встретила девушка Хорха — сестра моей хозяйки Цацу, жены Абазата. Поменявшись салямом, я сел у стены на завалину. Со двора послышался зов; Хорха, выслушав приказание, тотчас поставила передо мной как-то оставшиеся куски сыскиля с биремом.

Не прошел час, как вдруг поднялся сильный рев и крик: старик умер. Девица была без чувств, любя Абазата, зная тоску его; пришел Абазат и, ударившись в стену, начал плакать. Было не до меня, я вышел вон.

Умерший старик Мики заменял им всем родного отца. Место старшинства в фамилии занял родной брат умершего, Ака.

На плач и терзания Дадак я вышел было помочь другим удержать ее; но горькое ее "Урус! Урус!" заставило меня воротиться.

К вечеру замолкло все. На поминки была заколота корова. Ака сам принес мне ужинать, научал Абазата, как младшего из рода, обращаться со мной ласковее, ободрял меня, говоря, что я заменю Мики, что мне будет хорошо, что они знают Бога, и что хотя у них нет такого белого хлеба, как у нас, но что будут рады всем, что Бог послал.

Наутро старика схоронили. Много собралось народу из уважения к убитому на поле брани, и после того посещение продолжалось долго. Каждый, пришедши на место памяти, должен остановиться перед толпою: все приподнимаются и читают смертную молитву, где в конце, при слове "фата'а", охватывают свои бороды.

Каждый раз я был подводим перед такое собрание. Босой, выступал я мерно и твердо, притом, зная их полный аттестат — отважную поступь. Вес любовались; при взгляде же на мои ноги, покачивали головой: приметно жалели, что на них скоро нарастет кора. При моем "Эссалям алейкюм!" (Да будет над вами благословение Господне!) вся толпа учтиво приподнималась и отвечала мне тем же: "Ва алейкюм эссалам!" (Да будет благословение также и над тобой!).

Горцы предполагали, что я сын сардара, то есть значительной особы, или министра, или сын какого-нибудь генерала, что я переодетый в солдатское платье офицер и потому вступали со мной в суждения о многом, через двоих, бывших тут, знавших хорошо по-русски. Требовали моего мнения: как лучше им нападать, с которой стороны, представляя, что удобнее на арьергард; смеялись нашей попытке пройти Ичкерийским лесом. Любопытные, они хотели знать как живем мы, и когда я рассказывал им о наших знаменитых городах, все дивились, восклицая: "Астафюр-Аллах! Астафюр-Аллах!"

Любознательность их простиралась далеко. Они любят поговорить, зато мастера и посмеяться, если видят, что нехорошо. Умеют ценить дорого достоинства в человеке, но в азарте и самый великий человек может погибнуть у них ни за что.

Когда я сказал, что умею читать Коран, тотчас принесли книгу и заставили показать свое уменье на самом деле. Экзаменатором был мулла. Они говорили: "Останься у нас: ты будешь офицером". — "У меня есть мать, сестры и братья, а здесь все чужие; но поживу и посмотрю," — говорил я.

Вот как началась жизнь моя: со мной обходились хорошо. Первую ночь я провел один, с шелковиками. Встав утром, я умылся и утерся своим полотенцем, которое всегда было со мной в походе и служило, как невесте покрывалом, защитою от зноя; тут я должен был отдать его своей хозяйке, удивляясь ее просьбе, — и после уже утирался рукавом рубашки, пока была, а как износилась — обсушивался перед огнем. Я покорялся всему, потому что не видал насилий.

---

Через пять дней Ака купил меня за ружье, в три тюменя (или в тридцать рублей серебром, там торговля больше меновая). Он, как неопытнее других, предполагал, что я не солдат и надеялся взять за меня большой выкуп. Отгибая завороты шапки, часто он говорил мне:
"Вот, если дадут за тебя эту полную шапку серебра — отдам". Но на мои слова, что я солдат, что он не получит и трети того, он скоро набрасывал ее на голову и начинал пошаривать угли в своем камине. Чтобы вывести его из печали, я радовал его словами: "Ты знаешь ведь солдатскую жизнь: лучше ли мокнуть на дожде или вот так сидеть с тобой у огня? Хотя я не работал, но привыкну и буду во всем помогать тебе". Он улыбался, покачивая головой.

Я начал мало-помалу привыкать к их обычаям и делать свои филологические усилия. Даже на другой день по взятии меня в плен, я переписал множество "общежитных" слов от мальчика, бывшего у нас в аманатах и потому-то мог объясняться кое-как. Да ц чеченцам хотелось, чтоб я скорей научился понимать их, и для того давали мне все средства. Часто зазывали нарочно хорошо знающего по-русски. Они простосердечно говорили: "Если ты будешь у своих, то все-таки тебе пригодится: ты будешь там переводчиком.

Хозяин хвалил меня всем, говоря: "Ва куран дiаша, ва джайна дiаша, язунчи; дерриге ха !" (Читает и Коран и Джайну, пишет по-своему и по-нашему; словом, сказать, знает все до капли!) Если я хотел сесть к огню, все расступались; мальчишек отгоняли прочь.

Часто собирались или родные, или знакомые тужить о покойнике. При встречах их, из разных хижин поднимались все фамильные и соседи. Не доходя до дому шагов с десять, начинали завывать: кто с сильным плачем рвал на себе волосы, кто, поджав ноги, бил себя по лицу и в грудь и безобразили себя такими побоями. После плача все садились в кружок перед поставленным блюдом с яствами.

От мужчин не требуется такого реву. Над ним смеются, если он пригорюнится. При таком собрании они выходят из сакли на двор и составляют свою беседу о смерти; если же прошло недели две, как умер покойный, то они говорят не о жизни его и общей, а о своих набегах, о распоряжениях своего падчши и его наместников, наибов.

Я мог заглядывать в саклю. Когда церемония оканчивалась, вдруг переменялся разговор и у женщин, как будто все здоровы и никто не умирал. Тогда входили в саклю и мужчины и составляли два круга: мужчины у огня, женщины ближе к порогу или в углу. Я не наблюдал их обычаев, как будто не понимал, и подсаживался то к серьезным, то к чувствительным, особенно когда между ними были девушки или дети, и рассматривал их рукоделье: кто шил, кто сучил шелк, кто прял бумагу.

Если приходят посидеть, то никто не сидит без работы: или приносят свою, или берут у хозяйки дома; особенно девушки должны показать свое трудолюбие.

И вот в таком кругу кое-что шилось и для меня. Прехорошенькая девушка, казалось, довольна была своим занятием: она беспрестанно спрашивала меня: "'Хорошо ли так?"

"Дука дики-ю!" (Очень, очень хорошо!),— смеясь отвечал я. Своим любопытством нередко я приводил в смех все собрание, тогда выбиралась мне невеста: стыдливые закрывали лицо своим рукоделием; которые посмелее, говорили Аке о его дочери: ей было уже пятнадцать лет. Худу, или Ганипат, была довольно порядочная девушка.

До сих пор я жил между горцами без работы, без обязанностей пленного или, другими словами, раба. Кончилась эта беззаботная жизнь к моему удовольствию. Начались полевые работы — занятие чеченца. Я был рад помогать им, боясь, чтоб они не упрекнули меня своим хлебом.

Подходило время полоть кукурузу, или как они называют ажгишь-асир. Ака, чтобы не обременять меня, видя мое неуменье, собирал два раза помощь, состоявшую из девушек. Тут я то одной, то другой пособлял, как бы они не задавали себе одна перед другой уроки; но чтобы не обидеть ни одной, я помогал каждой: и так они не знали, которая мне больше нравится.

Кто еще не слыхал обо мне хорошенько и считал обыкновенным пленником, часто просили у Аки себе в работу, кто на день, кто на два; но Ака, хотя и против обыкновения, всегда отказывал. Мне прискорбно было смотреть на хозяина, когда просившие, косясь на него, отходили недовольными.

Дни проходили за днями, я становился задумчивее. Грусть, что я лишен свободы, не давала мне места. Не было обширного поля, где бы я мог разгулять тоску!.. И в этой сонной жизни, от дремоты и бездействия, я развлекал сам с собой свое одиночество: каждое утро, когда еще все тихо, я бродил вокруг своей сакли; но люди и тут отнимали у меня последнее. Горцы не понимали причины моей тоски и уверяли хозяев, что во мне кроется какой-нибудь замысел черный; они часто твердили моему Аке о кандалах, говоря: "Бсргыш уни-бу! Бсргыш уни-бу! О, борс-йи!" (Глаза, его непутны, он смотрит как волк).
Это был месяц моей свободы, которую я потерял: тут же тихо прошел целый месяц пленической жизни моей между чеченцами. Приказ Шамиля "всех, какие ни есть пленные, сковать и смотреть за ними строже" нарушил эту тишину.

Двое пленных из солдат, убив девять человек горцев, бежали и это самое было причиной строгости.

Два мюрада, мулла и человек пять зрителей пришли под вечер к нашей хижине, где я тогда, прислонясь к стене, стоял, задумавшись, а мои хозяева и соседи, кто на арбе, кто на земле просто сидели и провожали день рассказами.

— "Ака! — сурово вскричал мюрад, подходя к нему с ружьем под мышкою опущенным к земле, — а ты все-таки не куешь своего пленного; надеешься на него? Не слышал, что сделали его братья?"
— Он мне достался недорого: я если уйдет, то потеря моя; а не кую — Он знает Бога так же как и мы; надеюсь, что мы все будем живы, — отвечал Ака.
— Мича бурджуль? (Где кандалы?).

Ака снял шапку, подражая нашим, и начал упрашивать; но неумолимый кричал зверски: "Са-еца бурджуль! Са-еца!" (Давай сюда оковы!)

Хозяин кинулся было в саклю, крича: "Са-топ!" (Ружье!)

Дело доходило до боя. Двоюродный брат Аки — Янда, мулла и я ухватились за него. Я говорил: "Бурджуль катта-бац!" (Кандалы — ничего!..).

Абазат снял со стены конские кандалы и подал их мюраду, который уже обнажил было свой кинжал. Я опять прислонился к столбику под навесом сакли и отдавал мюраду свои ноги: ворчавши!! как ворон на добычу, он вдруг замолк, и, вложив кинжал в ножны, дрожа, замкнул ни моих ногах замок с словом "Гинци дики-ду!" (Теперь хорошо!). Ключ взял к себе и пошел, выпрямляясь важно; за ним, и другие...

Считая себя лицом важным, я был тогда собой доволен; бренча вошел в дом и сел к огню, любуясь своим украшением... Ака сел со мной рядом, и молча, передвигая на своей голове шапку, небрежно раскидывал угли. Дадак и жена покойного Мики укоряли меня, для чего я дался. Если бы я хотел бежать, говорил я, то для меня это худо; но мне все равно и с ними.

— "Сабурде, Сударь, сабурде! (Подожди!) — говорил взбешенный Ака, — я пойду к Шуаипу (Шагиб был наместником в этих улусах) — и если он не позволит, к самому Шамилю; а ты не будешь в кандалах.
— Катта-бац! Катта-бац! — говорил я.

Когда легли спать, и я также по-прежнему вместе с Акой на одной постели, Ака вздагхал при каждом звоне и повторял: "Сабурде, Сударь, сабурде!"

На утро принесен был ключ — я был раскован тотчас же. Но на ночь должен был одевать их опять. Прошел пыл, Ака уже не в силах был преступить приказания старшего: удовольствовался тем, что я буду скован только ночью. Никогда он не хотел сам надеть кандалов на меня и не осматривал, когда был скован: моим ключником был двоюродный его брат Яндар-Вей (лет семнадцати). Как виновный, он подавал мне эти бурджуль, я сам замыкал их и вытягивал ноги, показывая что замкнул... Я иду к своему огню, и клонит меня юн. Пообедаем в тени у сакли — ложусь спать и сплю крепко. Проснусь — праздные давно уже собрались провожать день: толкуют о боях, об оружии; каждый хвалится своими доспехами; играют, забавляются как дети. Подъедет гость — занятия оставляются, все приветствуют; хозяин берется за повод и просит приезжего снять ружье. Бели тот соглашается, то при входе в дом вынимает из-за пояса кинжал и пистолет…
Страница 1 из 4 | Следующая страница
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
1) Ars longa vita brevis (28 февраля 2008 10:28)
Даааа, Вонюша, в те времена были настоящие русские офицеры и знали что есть честь и совесть а сейчас лишь отбросы общества для которых понятие русский офицер это ничто! Когда -то чеченец мог верить слову русского офицера а в последних русско-чеченских войнах русские показали свое животное нутро!
2) omnipresent (5 марта 2008 08:46)
одно то что Ваня хвалится своими "победами" над малочисленным и плохо вооруженным врагом уже позор! если бы у чеченцев были танки, артиллерия и самолеты я думаю еще куда бы ни шло а так на крошечной территории с 200 тыс. армейской бандой именуемой Федеральные Войска (не говоря про разные там Special Services and Brigades) воюют уже 15 лет и никак не могут сломить силы Сопротивления! Вот это позор! Чеченцы это пример мужества и чести!
3) kusok (14 марта 2008 14:04)
omnipresent, да smile я полностью согласен smile
Позор тому "товарищу" am
4) Исонн (18 июня 2009 23:24)
Несмотря на доброе отношение со стороны чеченцев,пленник планировал доложить начальству об удобном расположении крепостей,планировании наступления русских войск в глубь Чечни,добыче провианта у местного населения.Но ценность этих записок в том,что показывает быт чеченцев среди кровавых событий войны.
5) kameta (6 августа 2009 00:44)
ochen ponrvilos!!
6) Xasbulat (8 декабря 2009 03:01)
баркал за книгу, очень интересно!
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
© 2005—2015 Нахская библиотека